биография

  1. семья
  2. первые годы в пушкинском
  3. молодой директор
  4. На международной арене
  5. Легендарные выставки
  6. Быть современным
  7. Создавать новое
  8. правила жизни

Есть такая притча.

Спросили камнетёса: «Что ты делаешь?» он ответил: «Обтесываю блок». Спросили другого. Он ответил: «Подвожу камни». Спросили третьего. И он сказал: «Строю Кельнский Собор!» Мне всегда помогало ощущение причастности к великому делу человеческого созидания. Надо строить свой собор и не бояться высоты, преодолевать страх перед пошатывающимися лесами, порывами ветра…

Ирина Антонова, из интервью «Эхо Трои»

01

Неизвестно, как сложилась бы судьба Ирины Антоновой, если бы не ее подруга по имени Флора Сыркина, будущая жена художника Александра Тышлера.

Как рассказывала Ирина Александровна, это она, узнав о трудности выбора, куда поступать – на мехмат МГУ или в театральный – воскликнула: «Иди к нам, в ИФЛИ, на искусствоведческий!» А дальше все решили университетские учителя, выдающиеся искусствоведы: Борис Робертович Виппер, Виктор Никитич Лазарев, Михаил Владимирович Алпатов — все блестящие знатоки искусства Италии, определившие ее научные интересы. Правда, дипломную работу Ирина Александровна мечтала написать о живописи ван Гога, но Виппер отговорил: «что там найдешь-то, мол, вот в итальянском Возрождении!» И она защитила диплом по творчеству Веронезе.

Борис Виппер с 1944 года работал в Пушкинском заместителем директора по научной работе, он-то и позвал сюда способную студентку. В музее Ирина Александровна стала сначала хранителем слепков Итальянского дворика, а потом хранителем итальянской живописи, выполняя также обязанности старшего методиста в отделе популяризации.

семья

Но все началось, конечно, с собственных увлечений и интересов. Ирина Александровна родилась в Москве в семье очень любящих и ценящих искусство людей. Ее мама Ида Михайловна Хейфец была хорошей пианисткой и, хотя работала в другой области (служила наборщицей в типографии), смогла привить дочери и любовь к музыке, и огромную любовь к чтению. Ирина Александровна любила читать и перечитывать. Шекспир, Диккенс, Гёте – ее любимые авторы. Особое удовольствие доставляло ей чтение пьес. Очень важное влияние на формирование вкусов и привязанностей Ирины Александровны оказал ее отец Александр Александрович Антонов. Страстный театрал, он водил дочь на серьезные спектакли.

В начале 1930-х годов отец Ирины Александровны был направлен на работу в Германию. Воспоминание о постановке оперы Вагнера «Летучий голландец», которую она слушала в Берлине, будучи десятилетней девочкой, Ирина Александровна сохранила на всю жизнь. Кинематограф, цирк, спорт – это тоже ее большие увлечения с юных лет.

Она считала себя человеком, сформировавшимся в 1930-е годы, в сложное временя страха и массового энтузиазма. С детства в ней жила незыблемая вера в вечные идеалы равенства, братства и интернационализма, по ее словам, она была полна «генетического оптимизма». А еще Ирина Александровна не раз говорила, что ее ведет по жизни ощущение добра и зла, твердый нравственный закон. Этот нравственный закон в нее вложила в первую очередь литература, и шире – культура.

02

Первые годы в Пушкинском

Молодой Ирине Антоновой искусствоведение нравилось, но она мало что знала о пластических искусствах и очень мало что видела. Совсем иное дело театр!

Вот здесь она разбиралась. Однако изучение искусства увлекло ее, хотя Ирина Александровна считала, что не совсем правильно выбрала свою профессию: она очень любила быстрый результат, что в музее никогда не происходит. Она пришла работать в ГМИИ и была уверена, что не задержится здесь надолго – все так чинно, застыло, воздуху не хватает, но скоро стали приходить полотна из Дрезденской галереи, и началась очень интересная жизнь. Пребывание шедевров из Дрездена в Пушкинском музее стало для Ирины Александровны еще одним «университетом». Она же училась во время войны, и училась в основном по черно-белым репродукциям не самого лучшего качества. Бывало, что профессора вынуждены были описывать студентам великие полотна по памяти, а тут подлинные сокровища явились в музей в грубо сколоченных ящиках. Самое сильное впечатление на Ирину Александровну, и, наверное, не только на нее, произвели «Сикстинская Мадонна» Рафаэля и «Спящая Венера» Джорджоне.

Десять лет, с 1945 по 1955 год, и хранители и реставраторы работали с полотнами Дрезденской галереи, а потом стало известно, что картины вернутся в Германию, но сначала откроется выставка в Москве. На подготовку дали месяц. Работа была адская, но, как говорила Ирина Александровна, все трудились с невероятным душевным подъемом. На выставке «Сокровищ Дрезденской галереи» в 1955 году показали 700 картин. Ирина Александровна среди тех научных сотрудников, кому было поручено не только проводить экскурсии, но и читать лекции, и не только в музее, ездила по разным предприятиям Москвы. Ей невероятно нравилось рассказывать людям о самой галерее, о художниках, картинах, показывать десятки диапозитивов. За время этих выступлений Ирина Антонова на всю жизнь подпортила голосовые связки, зато дома появился первый холодильник «Саратов», купленный на деньги, заработанные сверхурочными лекциями. Так он и назывался дома – имени Дрезденской галереи. К слову, лекционную деятельность Ирина Александровна вела всю жизнь. Она читала лекции и в музее, и в разных домах культуры, циклы лекций, отдельные выступления. Очень любила рассказывать про искусство XIX века, считая его недооцененным, объясняя в первую очередь смысл понятия «реализм», причины и важность отказа художников от изображения мифа, их стремление к реальности, к изображению самой жизни.

В 1956 году Ирину Александровну пригласили поехать вместе с сотрудниками Академии художеств в туристическую поездку в Италию – она же знала итальянский язык. Ехали поездом через Вену, там посмотрели Музей истории искусств с прекрасными полотнами Веласкеса, Брейгеля, Тициана, оттуда отправились в Венецию. Они почти не спали: «Италия же это не только музеи, – говорила Ирина Александровна, – улицы городов – это музеи!» Ходили бесконечно. По воспоминанием Ирины Александровны, художник Алексей Лаптев написал двустишие про нее: «Апофеоз любви и воли, ее кровавые мозоли!» Болонья, Рим, Флоренция. Ирина Александровна рассказывала, как в капелле Медичи она тихо заплакала, это было насыщение великим искусством, она столько увидела, что уже почти ничего не чувствовала, все было израсходовано: «Если отдаешь внутреннюю энергию, то наступает опустошение».

03

Молодои директор

Больше всего энергии понадобилось Ирине Александровне дома, в музее. После 16 лет в Пушкинском Борис Робертович Виппер предложил ей стать директором.

Александр Иванович Замошкин покидал пост руководителя музея, и он вместе с другими научными сотрудниками именно в Антоновой увидел того человека, кто смог бы организовать дальнейшую работу. Сама про себя она говорила, что вряд ли стала бы большим ученым, у нее не было того, что называется «чугунной поясницей», то есть способности долго сидеть, работать над материалами, анализировать, осмыслять. Она – человек совершающий. Ирина Александровна хорошо знала музей. Знала и его состояние, за которое теперь пришлось отвечать ей, знала и то, что музею катастрофически не хватает помещений. Первым делом она добилась ремонта, который был крайне необходим – в 1944–1945 годах музей восстанавливали в послевоенной разрухе, когда не хватало ни строительных материалов, ни рабочих рук. Кроме того, музею требовались помещения для расширения всех форм его работы. Уже в 1961 году удалось присоединить особняк В.А. Глебовой по соседству, и понемногу, очень медленно, начал формироваться будущий музейный квартал.

К 1960-м годам Пушкинский музей обладал не только коллекцией слепков, но и прекрасной картинной галереей. Ирина Александровна хорошо знала коллекции музея и понимала, что экспозицию надо реорганизовывать, чтобы показать и слепки, и живописное собрание. С этого началась новая жизнь музея – в полной мере музея мирового искусства, показывающего выставки со всего мира, и передающего во многие страны на выставки свои сокровища. Но, изменяя развеску в залах и устраивая новаторские выставки, Ирине Александровне очень важно было сохранить в Пушкинском дух университетского музея, в основе деятельности которого лежат наука и просвещение.

04

На международнои арене

Благодаря знанию языков, а она свободно говорила на немецком, французском и итальянском, Ирина Александровна часто представляла нашу страну и Пушкинский музей за рубежом. В 1960 году ее отправили комиссаром Советского павильона на Биеннале в Венеции.

Там еще с дореволюционных времен находился спроектированный Алексеем Щусевым Русский павильон, и задачей Ирины Александровны было отреставрировать его и въехать со своими экспонатами. Она повезла «Плакаты отечественной войны» и работы 22 советских художников.

Тогда же с 60-х годов она начала работать в Международном совете музеев (ИКОМ), в который Советский Союз вступил в 1957 году. Ирина Александровна говорила об этой работе так: «Так получилось, что в течении 12 лет я работала в Международном совете музеев, была вице-президентом. Сейчас я являюсь почетным членом Международного совета музеев – нас таких всего человек десять в мире. Но первым вице-президентом был Замошкин Александр Иванович. Когда он уходил, я уже начала работать. И, поскольку по тем временам я была чуть ли не единственным директором музея, который говорил на иностранных языках, меня выбрали. Причем там можно было выбираться два раза по три года. Меня выбирали четыре раза по три года».

Тогда появилась возможность показывать в СССР произведения из зарубежных музеев и нам отправлять свои сокровища за границу.

«Я там очень большую работу сделала в пользу моей страны. – рассказывала Ирина Александровна. – Мы стали известными, к нам начали приезжать – знаменитая международная конференция 1977-го года, которая прошла у нас – для музейного дела России это очень большое событие».

Ирину Александровну узнали в мире, появился личный контакт и доверие. Со временем ее авторитет стал столь высок, что многие музеи отправляли на выставки в Пушкинский то, что никуда больше не давали: Музей Лувра в 1974 году позволил показать в Москве «невыездную» ныне «Мону Лизу», а Музей Орсе в 2016-м – «Олимпию» Мане.

Поездки за границу, знание языков и, в первую очередь, кругозор и необыкновенный интерес ко всему миру помогли Ирине Александровне в выборе и организации выставок выйти на новый уровень. При ней Пушкинскому музею, конечно, было позволено не все, но он стал такой же избранной новаторской площадкой, как, например, Театр на Таганке. Но при всей «разрешенности» требовалось изрядное мужество, чтобы идти против цензуры и против официально принятого искусства. Ирина Александровна не боялась, и в 1963 году показала «буржуазное, формалистическое искусство» Фернана Леже. Помогло, что Леже был коммунистом, а за ним стоял генеральный секретарь Французской коммунистической партии Морис Торез, но его искусство никак не вписывалось в каноны советской живописи, и немалой смелости требовалось даже предложить подобного автора для показа у нас. В 1966 году Ирина Александровна открыла выставку Александра Тышлера, художника, не признаваемого ни Союзом художников, ни властями.

«Пришла уйма народу. Успех был. Меня до сих пор благодарят художники. Даже скажу вам, кто: тот же Дмитрий Жилинский, который его обожает, Игорь Обросов».

05

Легендарные выставки

К 1985 году Пушкинский музей стал центром выставочной деятельности всего Советского Союза. Сюда приезжали выставки из музеев Европы и Америки, и не просто выставки – они всегда предлагали новые идеи, свой взгляд.

Вот хороший пример: традиционно в Эрмитаже и Пушкинском показывали зарубежное искусство, а в Третьяковке и Русском музее – отечественное. Ирина Александровна решила нарушить это привычное распределение, и в 1972 году в музее прошла выставка «Портрет в европейской живописи XV – начала XX века». Ирина Александровна видела, что наше искусство недостаточно ценится за рубежом, она понимала, чтобы его продвинуть, надо ввести его в контекст мирового искусства. На одной стене оказались полотна художников из разных стран: портрет кисти Серова и рядом – Ренуар, напротив Хальса – Рокотов… Даже художники засомневались: «Не боитесь, что мы проигрываем на этом фоне?» Ирина Александровна ответила:

«Не боюсь, наоборот — хочу показать два пути развития, потому что только так мы можем осмыслить самих себя».

Выставку «Москва — Париж» можно назвать выставкой века в нашей стране. По эмоциональной мощи открытия не менее сильной, чем выставка «Сокровищ Дрезденской галереи». Ирина Александровна рассказывала, почему этот проект, который проходил при участии русских музеев в Париже и должен был приехать в Москву, отказались принять все столичные площадки: «потому что надо было показать в большом количестве тех, чьи работы лежали в запасниках: Шагал, Кандинский, Филонов – причем, это 1981-й год – кроме того, надо показать огромное количество французов формалистических. Поэтому, конечно, отказались. Наш музей не отказался». И выставка в стенах Пушкинского музея стала сенсацией.

06

быть современным

В Пушкинском музее Ирина Александровна инициировала не только выставки, но и развивала научную и просветительскую работу: стали традицией конференция «Випперовские чтения», творческие встречи и лекции.

«У нас были специальные музейные среды, на которых выступали люди, которые не могли тогда выступить в других местах. Как Аверинцев, например, и целый ряд других ученых. У них просто не было трибуны, они считались неиздаваемыми. У нас были целые циклы этих сред. Тут музей сделал большой вклад. Я вам должна сказать, уж если на то пошло, что все-таки звание командора французского ордена Искусств и литературы я получила вот именно за это. <...>. Я просто дала возможность выступать в аудитории. На лекцию Аверинцева „Афины и Иерусалим“, – тогда слово „Иерусалим“ даже было страшно произносить, это сейчас смешно, – так вот на эту лекцию ломились; стояли сотрудники органов, которые наблюдали, что происходит. Так что всё было непросто».

Ирина Александровна всегда считала, что необходимо показывать произведения современных художников. Пушкинский первым в нашей стране показал Энди Уорхола, Сальвадора Дали, Билла Виолу, Йозефа Бойса. Ирина Александровна предлагала зрителю те новые явления, которые будут интересны, и подходила к этому очень ответственно, – то, что показывается в музее, включается в орбиту великой истории культуры, а это означает необходимость быть разборчивыми.

Одно из важнейших имен, которое Ирина Александровна вернула в российский контекст, – Марк Шагал. Они познакомились в Париже, в Лувре – прямо в квартире тогдашнего директора музея. Художник и искусствовед встречались несколько раз во Франции, Шагал приезжал в Москву в 1973 году: есть замечательные фотографии их встречи перед Пушкинским музеем, прогулки по его залам. Ирина Александровна мечтала открыть выставку Шагала, но министерство культуры дотянуло с разрешением аж до 1987 года, когда Шагал уже умер. И все-таки эта выставка состоялась в музее, став открытием для зрителей и важным событием лично для Ирины Антоновой.

07

Создавать новое

Еще одно достижение 1980-х годов – создание Музея личных коллекций в стенах Пушкинского.

«Это история, которой я очень горжусь. – рассказывала Ирина Александровна. Это результат долгой дружбы с собирателем Ильёй Самойловичем Зильберштейном, литературоведом, доктором искусствоведения. Он собрал замечательную коллекцию – 2270 вещей, в основном русского искусства». Коллекционеров не очень жаловали в советское время, считая их по меньшей мере спекулянтами, что, конечно, в большинстве случаев было совсем не так. Собирали невероятно увлеченные, преданные искусству люди. Зильберштейн был настоящим ученым: он отыскивал и возвращал в научный обиход потерянные документы и произведения искусства. Илья Самойлович решил отдать свою коллекцию людям, то есть в музей. «Он пришел и сказал: „Давайте делать музей личных коллекций“. Это была его идея. Я на это очень откликнулась. – „Я вам отдам всю свою коллекцию“. – „А дальше...“ – „Дальше мы будем уговаривать других...“ Нам к моменту открытия музея удалось уговорить и других, и сейчас музей пополняется, даже и из-за рубежа».

Чуть раньше, в 1981 году в музее прошли первые «Декабрьские вечера». Это уже результат дружбы Ирины Александровны с другим замечательным человеком – великим пианистом Святославом Рихтером. Он предложил ей устроить музыкальный фестиваль в стенах музея, и эта идея оказалась очень правильной – до сих пор каждый декабрь в музее проходят концерты, сопровождаемые выставкой, и приезжают замечательные исполнители со всего мира. Многие играют здесь из года в год. И на «Декабрьских вечерах», и просто на отдельных концертах в музее всегда исполнялась музыка самых разных композиторов, а в советские времена наряду со смелыми выставками Ирина Александровна устраивала и смелые концерты, и публика слушала произведения Стравинского, Шнитке, – тех, кого не жаловало советское руководство.

08

Правила жизни

Менялись времена, менялась публика, ее вкусы, менялась и Ирина Александровна, но одно оставалось для нее постоянным:

«В России считается хорошим тоном, что люди искусства дистанцируются от власти и держатся от нее в сторонке. Но мне такая манера поведения никогда не была близка. И прежде не молчала, тем более угодливо не поддакивала, если точка зрения руководства не совпадала с моей. Легко отстраниться и потом критиковать чужие шаги, сидя дома на кухне или на лавочке у подъезда. А ты попробуй сказать в глаза! Роль наблюдателя или стороннего комментатора не для меня. Никогда не выступала в таком качестве, всегда была участницей. Иначе неинтересно жить. Это внутренняя позиция, идущая от природного естества. Да, проще уклониться, но так ведь нехорошо, некрасиво. Гораздо честнее говорить, что думаешь».

У Ирины Александровны замечательно интересно сложилась судьба, она была не просто руководителем музея, директором, она была собирателем, созидателем нового. Ирина Александровна очень любила жизнь: «Если сказать очень откровенно, я уж не такая хрупкая, были очень серьезные удары судьбы – трагические и в личном плане, и в плане жизни страны, но, наверное, особенность моего поколения состоит в каком-то преувеличенном, но очень органичном, генетическом оптимизме, который в нас заложен. Я обладаю одним абсолютно неинтеллигентным качеством – я не подвержена депрессиям. Я не испытывала, не знаю, что это такое. Это не значит, что я не огорчаюсь, просто руки как-то не опускаются. Так же как во мне нет цинизма. Есть много недостатков – цинизма нет».

Если говорить о самой Ирине Александровне вне Пушкинского музея, то она, например, очень любила водить машину, это была ее крепость, ее возможность побыть в одиночестве, вернее, с самой собой. Ирина Александровна считала, что после 70 лет человек по-новому открывает для себя этот мир. Все суетное отпадает, и приходит понимание, что имеет настоящую ценность, во что нужно вкладывать свои силы. Смысл жизни каждого человека, по мнению Антоновой, заключается в том, чтобы оставить свой вклад в этом мире. У человека обязательно должно быть дело, ради которого он живет, и интерес к жизни. Тогда старость и не придет.

«Всё, что я любила в молодости или потом возникали какие-то привязанности, увлечения – это продолжает со мной жить. Это и обогащение и, вместе с тем, радость, какое-то счастье жизни – музыка, театр, любовь к людям, к искусству, к животным. Интерес к жизни, прежде всего».